Дневное и суетное. Наш ответ Чемберлену.

Под утро (а все самые значимые сны, все самые тяжкие кошмары, а также эротика снятся именно под утро) видела во сне товарища Мнацаканова, но одновременно это был как бы товарищ Белшевиц, а также никогда мною не виданный товарищ Скогорев. Сей протеический гражданин что-то мне старательно объяснял, но при этом ужасающе, тягуче, феерически занудствовал. А я понимала, что мне снится сон и думала: интересно, а он в реальной жизни такой же нудный? И к которому из трёх мне теперь обращать этот вопрос?

Громадяне, программулина Freecorder рулит! Не свечу виртуальную знакомую, которая мне её подсказала, кто помнит, тот помнит, а кто не помнит, тот не обвинит нас в нарушении аффтарских прав - так вот, идите сюда: http://www.applian.com/sound-recorder/ и скачивайте себе сей полезный продукт. После того, как вы его инсталлируете, у вас появится панелька под окошком браузера. Чтобы она всё время не висела, зайдите в "Вид - Панель инструментов" и снимите галочку со строки Freecorder Toolbar. Надо будет - снова поставите. Программулина списывает звучащий файл в режиме реального времени. Хорошо, например, чтобы записывать радиопередачи в Интернете. И устроена панелька очень просто, даже я сразу разобралась и теперь очень счастлива.

А ещё я поняла, как можно перевоспитать антисемита! Надо заманить его в гости, а потом привязать к дивану и включить ему сефардов. На исходе третьего часа он их полюбит.

Любовь к сефардам у него начнётся с моего ответа Чемберлену. Достаю из рукава свою козырную даму и бью ею сашину тощую и заунывную "Смуглянку" (но до того ж прилипчивую!).

Несравненная Франсуаза Атлан (Françoise Atlan): компиляция из двух средневековых испанских песен, одна из которых стала сефардской, а вот другая - как-то сомневаюсь, потому что это кантика, посвящённая Деве Марии, принадлежащая каламу Альфонсо X, короля Кастилии и Арагона (1221-1284), кантика тоже под номером десятым).

Итак, послушайте, а потом я вам слова спишу:

http://www.youtube.com/watch?v=vD9kUQTM0bA



Атлан поёт только припев кантики Альфонсо и два куплета. На самом деле, их четыре. Кто хочет списать полный текст 10-й кантики, идёт на этот солидный сайт (там можно по ссылке посмотреть, сколько всего Альфонсо Премудрый понаписал), заходите на страничку с cantiga 10 и списываете всё целиком, вместе с английским переводом. Язык - галисийско-португальский, точнее, как было сказано одним специалистом, "галисийский, уже близкий к португальскому". Однако обилие зияний гласных создаёт необычайно красивый эффект - Альфонсо и в поэзии толк понимал. А уж напев... Не знаю, принадлежит ли он эпохе Альфонсо, но красив невозможно.

Rosa das rosas e Fror das frores,
Dona das donas, Sennor das sennores.
1.
Rosa de beldad' e de parecer
e Fror d'alegria e de prazer,
Dona en mui piadosa ser
Sennor en toller coitas e doores.

Rosa das rosas e Fror das frores,
Dona das donas, Sennor das sennores

4.
Esta dona que tenno por Sennor
e de que quero seer trobador,
se eu per ren poss' aver seu amor,
dou ao demo os outros amores.

Rosa das rosas e Fror das frores,
Dona das donas, Sennor das sennores.

Перевод (вспомнив всё, что знаю из испанского, латыни, итальянского, а также заглянув в английский перевод, получила нечто вроде):

Роза из роз, Цвет из цветов,
Владычица из владычиц, Сеньор из сеньоров.

Роза красоты и миловидности,
Цветок радости и веселия.
Госпожа весьма милосердная,
Сеньор, облегчающий горе и печаль.

Роза из роз, Цвет из цветов,
Владычица из владычиц, Сеньор из сеньоров.

Эта Госпожа, которая надо мною Сеньор, (букв. "которую я имею над собой сеньором)
И для Которой хочу стать трубадуром -
Если бы мне как-то удалось снискать Её любовь,
Я должен был бы отставить все прочие любови.

Роза из роз, Цвет из цветов,
Владычица из владычиц, Сеньор из сеньоров.

Я умышленно перевела sennor как сеньор, поскольку галантный кодекс трубадуров требовал придавать своей даме статус именно сеньора и рассматривать своё служение ей как вассальную службу.

Часть вторая:
Morena.

(Эта песня существует и в другом, более полном варианте, но мы уже знаем, что самый полнй вариант совсем не обязательно "самый правильный"...)

Morena me llaman, yo blanca naci
De pasear galana mi color perdi.

Dizime galana si queres venir
Los velos tengo fuertes no puedo venir.

Morena me llaman el hijo del rey
Si otra vez me llama me vo yo con el.
(Атлан поёт "yo me voy con el").

Перевод:

- Смуглянкой меня зовут, я же родилась белой.
Гуляла, нарядившись - вот и почернела. (букв.: "потеряла цвет")

- Скажи мне, красавица: хочешь убежать?
- Стражи у меня неподкупные (вар.: сильные) - не могу сбежать.

- Зовут меня смуглянкой, царский сын.
Если ещё раз он меня позовёт, убегу с ним.

(Уж натурально: с милым рай и в шалаше, если милый атташе!).

Память о лете-1

Нынче летом я поняла, каков был летний запах моего детства. Это запах свежесваренного кофе в доме и аромат свежести и цветов за порогом.

Тётенька по утрам пила кофе. Она никогда не пила его днём и уж тем паче вечером. Она любила чай, причём, в память о своей жизни в Бурятии, пила только плиточный. Правда, не варила его, а заваривала в чайнике. Советский плиточный чай в сочетании с уманской артезианской водой давал жуткий букет. Но мне он казался самым прекрасным.

Ели мы за большим дубовым столом, чьи затейливо вырезанные ножки были все в мелких оспинах шашелей. Отворачивалась белая скатерть в синие квадратики, а под ней обнаруживалась цветастая клеёнка. Её снимали только тогда, когда надо было выкатать бельё. Да-да, с помощью рубеля и скалки. Как Быстрицкая в "Тихом Доне". И этот полезный бесполезный в мире крохотных квартир, зыбких столов и электрических утюгов навык я тоже приобрела.

Тётенька трепетно относилась к еде. Мы жили с ней душа в душу, и лишь один раз она очень крепко надавала мне по рукам - когда я отпихнула то ли кусок хлеба (краюху воздушнейшей украинской паляницi), то ли блюдо с едой. Помимо голодного детства (Первая мировая началась пять лет спустя её появления на свет), она дважды в жизни была на грани голодной смерти.
Настоящей, без метафор.

Первый раз - во время голодомора, в 33-м году. Она тогда уже училась в Киеве, в мединституте. Она рассказывала мне, как в большой комнате их женского общежития, человек на тридцать-сорок, вечером ложились спать все, а утром иногда случалось, что кто-то больше не вставал. Люди падали на улицах. В студенческой столовой подавали рассольник: вода, заправленная щепотью крупы и редко плавающими кусочками солёного огуца. Рассказывала она всё это с весёлой улыбкой и смешочками, а я тихо леденела. Позже по телевизору я видела, как с такой же широкой улыбкой какой-то паренёк повествовал, как его товарищу по чеченскому плену двуручной пилой отпилили голову. Есть вещи, которые человеку тудно вынести, и он заграждается смехом. Тогда я этого не понимала.

Второй раз - году в 45-м или в 4-м, когда она работала врачом-рентгенологом в Улан-Удэ, и то ли потеряла, то ли у неё вытащили деньги и продовольственные карточки. Она ходила на работу, пока могла, а когда не смогла, так и осталась лежать в своей комнате с мыслью, что до конц месяца дотянуть не удалось. К счастью, соседи по коммнуальной квартире очень быстро хватились. Люди у нас всё же способны на доброе дело - кто отнял какую-то снедь от себя, кто денег одолжил, но умереть не дали.

Говорят, у людей, которые хоть однажды по-настоящему испытывали муки голода, просиходит в психике какой-то сдвиг. Нет, сухари в матрас, как герой Джека Лондона, тётенька не прятала, но когда она умерла в 1990-м году, в её полуразрушенном погребе нашли всевозможные домашние компоты и соленья, закатанные в банки в середине 60-х годов...

Но пока она была жива и ещё довольно бодра, она сама любила покушать (да-да, покушать - не поесть!) и кормила меня так, что школьный фартучек, в четвёртом классе охватывавший мою раскормленную талию, легко и даже с некоторым запасом сходился на мне в десятом. Не есть то, что она готовила, было невозможно. То были совершенно гомерические обеды. Борщ на свинине с сахарной косточкой. О, какой это был борщ! До сих пор тот тётенькин борщ для меня - эталон. А кабачки или лучше синенькие, начинённые мясным фаршем с каким-то фантастически нежным вкусом? А классические биточки? А яблочный струдель с корицей? А песочное печенье? А абрикосовый мармелад или киевское сухое варенье из вишен? А простой салат из помидор - мне со сметаной, а себе тётенька заправляла душистым подсолнечным маслом из гранёного флакончика, стоявшего в специальной металлической подставке вместе с собратом (в том был уксус), и масло то называлось чудесно: олiя! О родстве слова с благородным средиземноморским древом я не знала и полагала, что олiя - потому что её льют (привет вам, Михаил Николаевич!). До того, как в частные дома поставили газовые плиты (с баллоном, который периодически приходилось менять), тётенька, будто какая-то жрица, полдня колдовала у керогаза в сенях. Кто-нибудь знает теперь, что такое керогаз?

Да, она делала из еды культ. И кто её осудит за это? И только за кофе, который она пила, вопреки правилам, из большой и высокой чашки с золотым фестоном вверху по сплошному синему фону, она позволяла себе взять газету, чтобы узнать программу телепередач, или просмотреть польский журнал ("Кобета и жыче" или "Кобета родзецка"). Двери в сенях уже были открыты и подперты ломиком. В комнату тянуло утренней свежестью, запахом земли, травянистым духом сада и лёгкой кислинкой гниющей повсюду падалицы, которую не успевали собирать (с той стороны рос прекрасный белый налив, тот самый, у которого "видно семечки насквозь"). В одно окно, если привстать из-за стола, можно было увидеть цветущие у крыльца георгины. Под другим, под двумя абрикосовыми деревьями, пышно разрастались ирисы. Дух лета, детства, безмятежности...

У меня нет дома, и весь мой сад умещается на балконе. Но этот кофейный аромат и свежее дыхание цветов через открытую балконную дверь оживляет память и всех, кто в ней давно и надёжно скрыты. Счастье есть.

Мой завтрак аристократа (не по Федотову):



Это тот самый прабабушкин поднос. По утрам я обычно ем помидоры, но тут случилось так, что были только огурцы. За томиком Чехова виднеется гордый профиль Катифы.

Сюжетец

Он был мамин студент, на год старше меня. Мы с ним просто дружили. Он приходил к нам домой, брал книги у нас, приносил какие-то свои, мы все вместе слушали пластинки и чинно за чаем или за обедом разговаривали о высоком. От него я услышала, например, имена Андрея Плахова или Киры Муратовой. У него был утончённый вкус. Иногда я чувствовала себя рядом с ним прямо-таки брутальной.

Я очень любила и люблю прясть шерсть на веретене. Это такое невероятно медитативное занятие. Как-то вечером за прялкой пало мне на ум поиграть в мойру. Или в парку. "Парки бабье лепетанье, жизни мышья беготня..." И почему-то мой выбор - кому выпрясть судьбу - пал на этого человека. Мама, узнав о моём намерении, испуганно на меня цыкнула: "Ты не такая хорошая пряха, чтоб в такие игры играть!" Я замолчала, но всё равно решила погадать о чужой судьбе.

Нет, пряха я была уже хорошая, деревенские бабы сказали потом. Жизнь моему другу должна была лечь и свиться нитью тонкой-тонкой, звонкой-звонкой, ровнёхонькой, без единого обрыва. И до-о-олгой! Не оборвав нити ни разу, пока прялся загаданный кужелёк, я тихо порадовалась и обо всём забыла.

...Он умер в 36 лет, в Москве. Его туда пригласили на работу, он собирался устроиться и перевезти к себе семью. Упал в переходе метро и не поднялся. Сердце остановилось. Друзья были в недоумении: у такого здорового, спортивного человека - сердце? Подозревали убийство - времена были уже те самые, буйные. Но его брат-близнец, ездивший в Москву улаживать все дела, сказал, что объяснениями следствия удовлетворён. Вдова, оставшаяся с маленькой дочкой на руках, тоже всё приняла. А знакомый врач сказал, что как раз у спортивных людей при резком снижении нагрузок такое случается.

Богу тоже светлые люди нужны.

И всё врут календари...

О том, как были реабилитированы буржуазные сливки

Когда-то, в середине 90-х, когда я исчисляла мою зарплату сотнями тысяч, а в страну ввозились всякие, порою достаточно экзотические продукты, купила я себе однажды буржуазную вытребеньку - взбитые сливки в баллоничке. Хотелось мне какой-то пирог или десерт украсить, как того требовал рецепт.

Пирог или десерт был украшен, но на это ушло совсем немного сливок, наверное, треть баллончика. Прочее я оставила для будущих кулинарных изысков. Время для изыска пришло месяца через три-четыре. Но когда я взяла в руки баллончик, чтобы выпустить из него сладкую соевую пену с эмульгаторами, выяснилось, что сливок нет. Они совершенно усохли за эти месяцы.

Я была возмущена: проклятая немчура (сливки были из Германии) совсем не дорожит деловой репутацией, в буквальном смысле торгуя воздухом! Изыск мы с ребёнком съели без украшения (а может, с банальной взбитой сметаной), но осадочек остался. И я рассказала всем подругам, что сливки в баллончике покупать не стоит, а если уж купили, ешьте сразу, потому что они быстро усыхают.

Так прошло десять лет, в течение которых я иногда по случаю вспоминала те злосчастные сливки и обличала недобросовестного производителя. И вот однажды, сидя с дочерью, уже первокурсницей, и со старинной моей школьной подругой за чаем и поедая кусок тортика, обильно декорированного розовыми облаками фальшивых сливок, я в очередной раз злопамятно помянула тот баллончик и проклятых немцев впридачу.

- Ты только представь, из чего они там эти сливки делают, если две трети баллончика за несколько месяцев усохли начисто!

И тут детище как-то очень пристально посмотрело на нас исподлобья, улыбаясь в то же время улыбкой Джоконды. Когда она громко засопела, в душе моей что-то забрезжило - не то подозрение, не то догадка.

- Ладно, мама, - вздыхая сказало детище, - Я тебе признАюсь. Они не усохли, это я их потихоньку съела.

Приз зрительских симпатий

В 90-е годы, когда все мыслимые шлюзы на телевидении были открыты, когда появилось кабельное телевидение (помню, было ТВ НГУ), когда стали открываться новые телеканалы, мы с дочерью смотрели много фильмов ужасов. Ужасы показывали в огромном количестве, причём основную часть составляло то, что американец Бобик, живший одно время в соседней квартире, презрительно обозвал short-budget films. А если по-русски, то видеомусор всякий.

Впрочем, были и приятные исключения. Сериал "Твин-Пикс", например. Первый показ мы пропустили, а второй шёл в очень неудобное для Новосибирска время - очередная серия начиналась самое раннее в половине двенадцатого ночи, а самое позднее - в два. Тем не менее, мой ребёнок, ложившийся спать вовремя, героически вставал, поднимаемый мной в глубокой ночи, и шёл к телевизору. Заснула она во время таких просмотров только два раза, и один раз не выдержала и я. Спали после совместного вкушения Линча мы уже вместе - порознь боялись, причём ещё неизвестно, кто больше. К счастью, ребёнок ходил в школу во вторую смену. А мне иногда с утра надо было на работу.

Как-то днём я удалилась в то место, куда и короли ходят пешком, а детище возилось в своём уголке. В кабинете лежала какая-то интересная книжка, поэтому я несколько задержалась там. Напротив двери в санкториум у нас располагается вешалка с верхней одеждой. Тогда поверх всего висело на плечиках моё зимнее пальто ярко-пурпурового цвета, с воротником из чернобурой лисы. В самом приятном расположении духа я покинула место уединения, и взгляд мой невольно упал на пальто, поскольку не увидеть его было невозможно.

И вдруг...

Вдруг пальто замахало рукавами!

О боже! Все просмотренные ужасы пронеслись через мою голову - или через мой внезапно заледеневший изнутри живот? - с мгновенной скоростью, примерно как пробегает зелёная полосочка, показывающая быструю загрузку файла. Разрыв шаблона был великолепный. А дальше я рванулась к пальто и трясущимися руками распахнула его полы.

Там, на полочке для обуви, стоял мой ребёнок (девица довольно рослая, тяжело ей приходилось стоять так, чтобы ниоткуда не торчать!) и махал руками, просунутыми в рукава. Личико её сияло весёлой улыбкой.

Я тут же с громадным облегчением закатила ей звонкую плюху.

Детище взвыло.

Я бросилась извиняться и объяснять, что-де очень сильно испугалась.

Ребёнок тут же перестал выть и оживлённо спросил, сверкая мокрыми глазами:

- Что, правда так испугалась?

- Правда, - чистосердечно ответила я. - После всех-то ужасов, что мы с тобой просмотрели... Я ж не думала, что ты, такая большая, сумеешь так хорошо завернуться в пальто!

Дитя сияло. Оно напоминало сыча из "Бемби", любившего пугать зверей своим криком и радовавшегося, когда это ему удавалось.

- Ну, прости! - сказало оно. - Я тоже не думала, что у меня так хорошо получится! Я же только пошутить хотела!

Шутка удалась. Замысел блестяще воплотился. Аплодисмент был заслужен.

Ни о чём

Иногда кажется, что за счастьем надо отправиться в далёкое странствие - за леса, за моря, за высокие горы. Там, где-то там другой мир, но чтобы попасть в него, надо пройти через испытания, и если не сумеешь их пройти, вместо блаженства можешь получить беду. Но в то же время - древние знали, что мир этот, со всеми его радостями и угрозами гораздо ближе, чем за тридевять земель. Он начинается в миске с водой. Он смотрит из зеркала. Он даёт о себе знать, гудя в печи. Он заглядывает в окна. Он шуршит и постукивает на чердаке и в подполе. Он, наконец, выглядывает из глаз мервеца - и потому закройте ему глаза поскорее, слышите, и положите золотые монеты как знак того света, который теперь светит ему.

А зелёная дверь в стене, за которой раскинулся Тот Самый Сад? Вот же она, на тех самых улицах, по которым ты ходишь каждый день! Только сделать шаг...

Миры как бы взаимно проникают друг друга, то и дело друг в друге проявляясь. Если хотите, изображение Инь и Ян.

В детстве у меня было это знание близости другого мира. В пять лет я точно знала, где находится вход в него - на песчаной тропке в Пироговском лесу. Там должна была быть яма, но вида она только тому, кто отправится в поход в сумерках - они мне виделись ранними сумерками конца лета или самого начала осени. Надо было спуститься в яму, чтобы попасть в Другой Мир. Мама потешалась: "И что же мы - прыгнем в яму и будем, как дураки, в яме сидеть?" Я деликатно молчала: нечего было объяснять человеку, который забыл, что в сказках вход в иные миры часто открывается у корней дерева или в колодце. Только до этого дерева или колодца сказочные герои должны были проделать долгий путь, а я знала, что по нашей земле не надо для этого ходить долго - это рядом, а путь ляжет уже ТАМ. И вообще, я не собиралась брать с собой маму. Я никого не собиралась с собой брать. Разве что оруженосца. Потому что там, в Другом мире, была пещера, в которой жило страшное чудовище, и я должна была его убить. Именно я. А чудовище было мохнатое, с толстенной шкурой и почти неуязвимое.

И я готовилась к героическому походу. Который начнётся в сумерках, а продолжится ночью. Потому что именно ночью Другой Мир подбирается ближе, разрушая тончайшую перегородку между тем, что мы называем реальностью, и инобытием. И осенние сумерки могут перейти в зимнюю ночь. И пробираться, возможно, придётся по зимнему лесу, увязая в снегу: ночной зимний лес - это ужас Другого Мира, это знак чудовища, которое должно быть побеждено в своей пещере.

Я была тихая девочка, любившая играть с подружками "в дом", рисовавшая дворцы и царевен - а по вечерам, перед сном, слышавшая голос меча. В снах я, бывало, шла сквозь ночь по снежному полю и точно знала: это Край Земли. Там, за снежной кромкой совсем близкого горизонта, Вселенная, равнодушно сверкая звёздами с высокого, чёрного-синего неба, дышала своим холодом мне в лицо. Это было грозно, но я чувствовала, хоть и не умела выразить, что мы с нею - одно. В шесть лет я сходила с ума, пытаясь представить её Бесконечность. Теперь я понимаю, что и в этом состояла часть подвига, часть первого, детского странствия души. Вот оно-то всегда долгое.

Архетип девы-воительницы, побеждающей чудовище, древнее, чем архетип змееборца. Старейшие песни акритов - византийских пограничных стражей - показывают нам это. Махтельт, въезжающая в снежный лес, чтобы одолеть Дирка Злонравного, убийцу дев, пришла к Шарлю де Костеру из такой глубины веков, у которой не разглядеть дна.

Но тогда я об этом не знала.

Чудовище было убито - и живо до сих пор, потому что совершать подвиг змееборчества приходится всю жизнь. И странствие души и духа нескончаемо, пока существуют душа и дух.

* * *

Позавчера мы нашли тот самый луг, о котором я так мечтала много лет, в двух шагах от моего дома. Тихий. Безлюдный. С высокой травой. В которой можно лежать и смотреть на небо, чувствуя, как солнечный свет наполняет тебя до косточек. Конечно, там нет реки, почему-то прочно связавшейся с лугом в моём воображении. Но река уже давно живёт в песне:

И вот мне приснилось... А что мне сегодня приснилось?
Что сердце моё не болит? Так и верно, оно не болит.
Вон с берега ива к реке осторожно склонилась
И в тихие воды безмолвно и ясно глядит.

А если случится, что ветер сомнёт её крону -
Река на мгновенье замрёт между топких своих берегов,
Пьянея от терпкого духа и жаркого звона,
Плывущих, как облако, с пряных июльских лугов.

И небо, и реку, и трав медоносную силу,
И тяжесть земли, и скольженье стрижей в облаках -
Всё вровень с краями в себя моё сердце вместило,
И гибкая ива колышет его на ветвях.

И песню свою повторяет река непрестанно,
И грезится сердцу и ночи и дни напролет:
Оно у истоков далёких лежит Иордана,
Печати хранит и с надеждою Господа ждёт.

Песня - это тоже шаг в Другой Мир. Может быть, самый короткий. И живой луг сомкнётся с песенной рекой. Потому что нет ни Близкого, ни Далёкого. Есть Одно.

Дыбристое

Дождь, дождь, дождь... Холодный, безнадёжный, уже совсем осенний. Мой маленький садик на балконе покуда весь в цвету, а у черёмухи под окном, у берёз во дворе, у тополей возле маминого дома - осенние жёлтые пряди в ещё пышной зелени. Дождь сбивает на мокрый, чёрно-глянцевый асфальт разлапистые листья манчжурского ореха и мелкие листики берёзы, и они светло желтеют вечером в сумерках, набухающих новым дождём.

Тёмные дворы со светом из окон, холод позднего августовского вечера, деревья, качающиеся тяжело, от самого корня, под порывами сырого ветра, - всё это вызывает чувство одиночества. Впрочем, не того, пронзительного, которое заставляет искать общества себе подобных и проявлять заметную снисходительность в выборе компании, а того, которое оставляет тебя наедине с твоей же душой.

Когда-то, в отрочестве, в такие вечера, помню, когда ветер, колотясь в окна, облеплял их мокрыми тополёвыми листьями, я залезала под плед, брала в руки маленький, какой-то невероятно уютный томик с белыми, плотными, чудесно пахнущими листами и читала "Рене" по-французски. Мне казалось, что меланхолия Шатобриана очень созвучна такой погоде, а чужой язык не позволял скользить по поверхности, заставляя вчитываться в каждое слово и втягивая в самые глубины повествования.

Став постарше, я не раз видела сон: я иду по незнакомому городу, который, однако, почему-то знаю, и безошибочно следую в ту самую улицу, к тому самому дому. Тёмный вечер, дождь, тусклые фонари. В спящем доме - свет в окне, или в нескольких окнах. Я знаю, что меня там ждут. Мне надо подняться туда. Иногда я даже захожу в подъезд, но никогда не удаётся - не успевается - найти ту дверь, в которую надо постучать. Сон распадался, и те, которые ждали меня там, в тепле и свете, оставались за кромкой дождя в сонном городе.

А теперь я не бываю там. Я вообще стала реже видеть сны. И Шатобриана я больше не читаю - даже по-русски. Дождь в августе, холодный и безжалостный, наводит лишь тоску, напоминая о долгой, долгой, невозможо долгой зиме. Дома тепло; уютно спят кошки, на кухне сохнет свежее разноцветное мыло, и завтра будет новый день, и я увижусь с моими близкими, я буду суетиться и заниматься повседневными делами, буду думать обо всём на свете и вновь спешить домой вечером, проклиная в мыслях надвигающуюся осень и ненавистную зиму.

А может, снова открыть Шатобриана и послушать тихий шёпот Рене? А может, снова увести себя на тёмные, нездешние улицы, под дождь, и вспомнить дорогу к тому дому, где ветер треплет блестящий, синий плющ на стене и качает подслеповатый фонарь в переулке с булыжной мостовой, и дойти наконец до двери, в которую надо постучаться.

Может статься, конечно, что утром меня не найдут здесь - что ж: значит, там меня наконец встретили.

http://maria-gorynceva.livejournal.com/134012.html

Из цикла "Сюжетцы"

http://maria-gorynceva.livejournal.com/129804.html

Она встретила его на кухне студенческого общежития. Он что-то то ли варил, то ли жарил, и неосторожно схватился пальцами за горячую посудину. Видя, как он трясёт рукой и шипит от боли, она закричала: "К уху, к уху!" Он не понял, хотя хорошо говорил по-русски, и удивился - и тогда она объяснила ему, что у русских считается необходимым прижать обожжённые пальцы к мочке уха - тогда и ожога не будет.

Так состоялось их знакомство. Прозвище у него было - "Толстый Венгр", потому что ещё был Венгр Длинный, с которым она на танцах кружилась в вальсе-бостоне, и который однажды в интернациоанльной компании попытался рассказать анекдот по русски: "Жил один поп со своей старой попой..."

Она спросила его, чем он занимается. Он немного смутился и ответил, что девушки всегда смеются, когда он говорит им, что высиживает цыплят. Но это действительно было так: для блага сельского хозяйства социалистической Венгрии он, перспективный аспирант-биолог, изучал воздействие какого-то препарата на выводимость цыплят в условиях инкубатора.

Несмотря на существование лихо танцующего соплеменника-конкурента, он принялся за ней ухаживать, а вскоре сделал предложение. Он был сыном известного тогда симфонического дирижёра - что называется, мальчик из хорошей, респектабельной семьи. Он звал её уехать с ним в Венгрию - ведь он так любит её, а она... Она к нему тоже хорошо относится и так любит музыку, что ей легко будет войти в семью, где папа - дирижёр.

Однако она отказала ему, потому что давно и безнадёжно предпочитала другого. Нет, не долговязого венгерского плясуна - "своего", тощего бывшего блокадного мальчика, который обращался с нею плохо, но и от себя не отпускал. Толстый Венгр с разбитым сердцем вернулся к себе в Венгрию, а она продолжала тянуть томительный, как сон в душную летнюю ночь, роман со своим избранником. Избранник не составил её счастья - они в конце концов расстались.

Она тепло вспоминала своего смешного венгра, но прибавляла каждый раз, когда рассказывала о нём: "Но Ласло погиб тогда, во время того путча... Ну, в 56-м году... Так что я всё равно осталась бы вдовой".

Из цикла "Сюжетцы"

http://maria-gorynceva.livejournal.com/101564.html

Много раз уже было замечено, что жизнь, как выразился сегодня френд avva- "не боится быть плохим писателем". Или, как когда-то сформулировали этот тезис мы с моим полевым командиром Леонидом Александровичем Ситниковым, "жизнь - лучший романист. Она не боится дурновкусия".

Первая часть высказывания принадлежит ему, вторая - мне.

Вообразите такой дурновкусный сюжетец.

Ей - девятнадцать, ему - двадцать два. Он, конечно, кажется ей очень взрослым, и она, разумеется, почти открыто влюблена в него. Он в душе совсем не против ответить взаимностью, но у него духовные искания, и он не уверен, что она будет ему в них хорошей спутницей. Взаимная симпатия есть, но пути их расходятся. Он женится, она выходит замуж. У обоих рождаются дети. Но их "невстреча" оставила след в душах у обоих.

Он вместе с семьёй под воздействием исканий уезжает с группой восторженной интеллигенции в алтайскую деревню, где живёт жизнью сельского пролетария. Однажды в заброшенной избе на окраине, на стене он увидел глубокомысленную надпись, сделанную каким-то деревенским жителем: "Ёги - праститутки!" Ёгам-праституткам, так и не ставшим своими в деревне, пришлось вернуться в город - надо было давать нормальное образование детям, достигшим старшего школьного возраста.

Изредка до него и до неё доходили вести друг о друге. Ещё реже они виделись в гостях у общих знакомых. Так прошло ровно четверть века.

И однажды в солнечный летний день они встретились на похоронах у общего знакомого, одного из ёгов, с чьей дочерью дружила она. Он посмотрел на неё и после поминок поехал к ней, чтобы больше не расставаться. Что ж, покойный был актёром и большим шутником и при этом столь же большим любителем Достоевского. Шуточка была вполне в его вкусе.

А через три года она сама попросила его уйти. Трудно верить в любовь мужчины, который не хочет брать на себя ни малейшей ответственности и каких-либо обязательств, всё так же пребывая в духовных исканиях. Ей казалось, будто добрый Отец дал ей, как малому ребёнку, давно вожделенную игрушку:
- Ты так сильно хотела? Ладно, возьми поиграй. Теперь, когда ты не плачешь и не требуешь, ты ведь не разочаруешься, если это окажется не то, что ты представляла себе?

Она не разочаровалась. Она ещё раз получила возможность убедиться: воистину, всё к лучшему в этом лучшем из миров...

Дыбр о вечно-женственном. Апология Елены Минчёнок. Ч.2.

На фото: девушки на выданье. 1910-е гг., Архангельская губ.


Ч. 1 http://maria-gorynceva.livejournal.com/64044.html

Возвращаясь вчерашнему: моё маленькое изыскание, будучи ограничено форматом ЖЖ, не претендует на глубину, являясь скорее сводом моих мыслей по поводу и наблюдений. Для более масштабных обобщений потребовалось бы изучить литературу и приводить ссылки (тайно надеюсь, что ссылками меня снабдят сами благодарные читатели).

Ещё одно маленькое замечание к вчерашнему тексту: когда русские мужчины, делая своим дамам комплимент, сравнивают их с представительницами других народов, тогда имеет место, помимо того, о чём я уже писала, и классическая сакрализация «чужого», с приписыванием всему, что представляет «чужое», черт нуминозных. Однако экстраполяция «чужой» нуминозности на русских женщин неизбежно подразумевает, что собственной нуминозностью они не обладают.

Обратимся теперь ко второму мессаджу теста Елены Минчёнок:
2. Русские женщины лишены вкуса в формировании своего внешнего облика, но, тем не менее, стремятся казаться «красивыми» изо всех сил и всегда, так как это повышает их шансы на брачном рынке.

Опять же постараемся понять, какие мифоритуальные струны общества задел этот мессадж.
Общим местом этнографических исследований народного костюма и трудов по истории моды является утверждение, что одежда, помимо сугубо практической роли, играет важную структурообразующую функцию в восприятии человека социумом и самим собой. Иными словами, человек, его телесность в мифоритуальном коде формируется именно одеждой*. (В культурах, не знающих одежды вообще, такую структурирующую роль играют украшения и/или раскрашивание тел. Например, ещё в 70-х гг. в бассейне Амазонки встречались индейские племена, представители которых не носили даже травяных юбочек или фаллокриптов. Триба тасадай манубе (Малайзия) не носит никакой одежды до сих пор.) Даже само тело может рассматриваться символически как одежда, облекающая душу и сбрасываемая в момент смерти человека. В Библии (Быт., 3.21) Господь облекает Адама и Еву «в ризы кожаные», т.е. в физическое тело, согласно толкованию Святых Отцов (например, Иоанна Дамаскина). Таким образом, с точки зрения символической и мифоритуальной тело и одежда взаимозаменяемы.

А что такое нарядная одежда, поскольку в тексте Елены Минчёнок иронически упоминается именно она («блузочка со стразиками»)? Если одежда как таковая играет структурирующую роль, неся в своём покрое и декоре социовозрастную информацию о том, кто её носит, то одежда праздничная, помимо этой функции, ещё призвана вывести человека за пределы обыденной реальности, сделать его «своим» в праздничном пространственно-временном континууме, который обязательно должен быть отмечен единением празднующего коллектива (праздник в одиночку и в наши дни не считается праздником – что уж говорить, например, о русской деревне XIX века?). Праздник, как неоднократно отмечали этнографы, исследовавшие разные культуры – это такая ритуально обусловленная ситуация во времени и пространстве, которая снимает очень многие коды обыденного, профанического поведения и сакрализует окружающую реальность, сообщая всему, включая и самих празднующих, оттенок нуминозности (по восточнославянским культурам есть ряд хороших работ Альберта Кашфулловича Байбурина и Андрея Львовича Топоркова – как совместных, так и написанных раздельно). Человек, чьё тело не марикровано меткой праздничности (одеждой), не просто уныл и неприличен – он опасен, потому что ритуально «чужд», принадлежа к профанному миру. Именно в этом одна из причин, по какой бедные девушки в русских деревнях (буквально по всей России) брали
праздничные наряды взаймы у богатых соседок, а потом отрабатывали прокат костюма на соседских работах.

Золото, блёстки, яркая вышивка и яркие ткани играли большую роль в создании праздничной маркировки – прежде всего потому, что и золото, и блёстки, и красный цвет формировали коннотацию с солнечным началом, а значит – с жизненной силой. У красного цвета было ещё несколько семантических пластов, среди которых – указание на обретение детородной функции незамужней девушкой и сохранение этой функции у замужней женщины (цвет крови – намёк на регулы).

Хотим мы того, или нет, но обилие ярко, нарядно одетых девушек и женщин на улицах
наших городов пробуждает древнюю память о праздничных «метках тела», вынося нас как бы в континуум вечного праздника. Рискну предположить, что «вечный праздник» стал необходим нашему обществу по нескольким причинам. Первая и самая главная – пребывание огромной массы людей в постоянно стрессирующих условиях постсоветского бытия. «Вечный праздник» носит характер психологической компенсации. Кроме того, здесь, возможно, повинен и развившийся в 90-е гг. комплекс национальной неполноценности. Нарядный человек, приобретая праздничный отпечаток нуминозности, редуцирует свой психологический дискомфорт, связанный с названным комплексом, либо вовсе избавляется от него.

Есть и вполне практические причины тяги «русских баб» к нарядам и иным способам формирования своей телесности (макияж, причёска, маникюр). Это, прежде всего расслоение общества по уровню доходов. Нарядная одежда, особенно такая, какую сам владелец считает богатой, должна служить опознавательным знаком «успешности». Есть и ещё одна вполне прагматическая причина, о которой Елена Минчёнок как человек достаточно молодой и «столичный» (ставлю в кавычки, поскольку не знаю реальной биографии Е.М., но знаю, что нынешний её локус – Северная столица) может не знать. В советское время, наполненное дефицитом всего, в том числе и товаров для женщин, особенно в провинции, милая женская привычка чистить пёрышки во что бы то ни стало, несмотря ни на какие дефициты, была родом своеобразной женской фронды, наглядным выражением протеста против того, чтобы считаться не Вашим величеством Женщиной, а рабочей единицей и товарищем. Предлагаю не обсуждать этот тезис здесь, поскольку такого рода представления строились в значительной степени на абсолютно мифологических представлениях о том, как живут женщины в других странах, особенно капиталистических, однако в отсутствие выбора товаров для женщин структурирование своей внешности играло роль некоего ритуала. После Перестройки, с появлением выбора тканей, одежды, обуви, косметики, аксессуаров, женщины, привыкшие в борьбе обретать право своё на структурированную внешность, пустились, что называется, во все тяжкие. Возможность покупать товары появилась у многих, а вот как ими пользоваться, научиться было негде. Отсюда некоторая морфологическая избыточность, которую можно отметить в нарядной толпе летом. Молодые девушки и женщины, наряжающиеся на вынос мусора и не выходящие из дома без макияжа – это дочери тех матерей, которым выпала
радость дожить до «вечного праздника» с люрексом.

Что же совершила Елена Минчёнок? Она, по сути, десакрализовала всенародное «праздничное тело». Обратите внимание, «праздничное тело» в её ироничном высказывании умышленно ставится в нелепую, оксюморонную ситуацию: «блузочка со стразами» как праздничная метка сочетается с подчёркнуто сниженным, обыденным, грязным занятием – выносом мусора. Такое же сочетание и в выражении «люрекс надела, а жопу вымыть забыла»: внешняя оболочка «праздничного тела» оказывается кажимостью, симулякром, поскольку сами «ризы кожаные» оказываются неподготовленными к празднику, не омытыми от загрязнений материально-телесного низа.

Разумеется, такое покушение на святыню должно иметь причину. Елена сетовала, что в нашей стране ничего здравое не воспринимается, если говорит еврей. Думается, в этом случае она перепутала причину и следствие. На её еврейское происхождение стали обращать внимание постольку, поскольку только «чужой» может покуситься на святыни людей, относящих себя к определённой общности, для «своего» это немыслимо. Собственно, Елена как виртуальный образ также была сакрализована, только со знаком «минус». Её «чуждая» нуминозность носит опасный и разрушительный характер, деструктурирующий сакральные ценности (важные мифологемы) коллектива, называющего
себя общностью русских людей**.

Между тем, выбираясь из сакрально-мифологических дебрей, можно заметить, что понятие хорошего/плохого вкуса весьма относительно и зависит от очень многих факторов – прежде всего, от традиций того или иного сообщества. Не очень понятно, что считать эталоном хорошего вкуса в одежде. Коллекции от-кутюр? Массовые модные журналы? Фантазмы Саши (или Таши?) Строгой? Индивидуальный вкус так называемых «звёзд», также персон сакрализованных с помощью СМИ? Учитывая, что единой для всего общества традиции, чётко регламентирующей, что и когда носить и как структурировать своё тело, у нас нет, дресс-код становится объектом конвенций. Если человек ни под какую конвенцию не подпадает (вообще или конситуативно), то он (она) вправе структурировать свою телесность сообразно своим индивидуальным или узкогрупповым представлениям о правильном/неправильном, прекрасном/уродливом. И в этом случае дама, выносящая мусор в люрексе и стразах ничем не хуже олигарха, приезжающего к себе в офис в джинсах, футболке и кроссовках – и та и другой конситуативно находятся вне конвенций.
Ч. 3 следует.

*Среди лжеюзеров об этом хорошо пишет на украинском материале этногра Мария Маерчик (одна статья на русском языке, другая – на украинском).
http://abyss111.livejournal.com/2317.html#cutid1
http://abyss111.livejournal.com/1582.html#cutid1

** Мою статью об амбивалентном образе инфернального еврея (с его мифологической "чуждостью") в старообрядческом фольклоре придётся, по-видимому, выложить сюда.

Дыбр о вечно-женственном. Апология Елены Минчёнок.

http://maria-gorynceva.livejournal.com/64044.html

Елена Минчёнок написала комментарий к вот этому сообщению: http://adelfofag.livejournal.com/144204.html , чем вызвала шквальный огонь критики и ядовитых упрёков в свой адрес.

Вот этот комментарий:
«Мало того, что в приведённой цитате штампов - как пиявок в приволжском пруду. Мало и того, что автор сей, похоже, ни на йоту не верит в то, что пишет - и в этой книге, ни во всех предыдущих.
Но самое главное - рассуждение об исключительной красоте русских женщин, которое я слышу уже, похоже, в миллионный раз, настолько тошнит. Объясните мне, глупой: в чём красота? В белёсоватых прозрачных, почти поросячьих глазках? В опухших щеках, которые прилично носить в возрасте двух месяцев, а не двадцати двух лет? В плосковатом, однако же картофелеподобном красноватом носу, доставшемся не то от скифов-сарматов, не то от сказочно-иллюстративного Ивана-дурака? В тонковатых пеговатых волосиках, на которых пять или шесть красок висят слоями, как "шуба" на селёдке?
Знаете, почему иностранцы так изливаются на тему "русские - красавицы, а немки/англичанки/француженки/кто-там-ещё - беее"? Потому что из всех перечисленных русские: а) доступны и б) постоянно готовы себя продавать. Я не о проституции. Ни в какой стране мира женщине не придёт в голову краситься и надевать блузочку со стразиками, чтобы пойти к помойке ведро вынести. А у нас - сплошь и рядом. Вдруг алкаш дядя Вася с третьего подъезда внимание обратит? Русская за границей определяется безошибочно: все люди - как люди, а наши - как бляди.Нашим женщинам свет клином сошёлся, чтоб именно про неё сказали: самая красивая. Читай: может, и в жёны возьму. А немкам и англичанкам и прочим там американкам на хрен ты не сдался с твоим боссом, тачкой, рыбалкой и прочей лабудой, ей и без тебя жить неплохо и внимание твоё даром не надо. И они идут на работу в удобных кроссовках, джинсах, подобрав волосы в хвост и в лучшем случае намазав физиономию увлажняющим кремом. Они самодостаточны. Им не надо вставать на полтора часа раньше, то есть в пять тридцать, чтобы уложить голову, нарисовать лицо, отгладить шёлковую блузку, вскочить на 12-сантиметровые шпильки и бежать на работу - ради того, чтобы Лёша из соседнего отдела сказал мимоходом: ты у нас, как всегда, красавица.И руки как белые лебеди, или как там ещё у Бегбедера, вовсе не при чём. Сказочная Алёнушка и княжна Тараканова и близко не лежали со среднестатистической российской бабой. Пусть ей даже всего-то год или два, как двадцать - всё равно: баба. И не потому даже, что рожу намазала, люрекс нацепила, а жопу вымыть забыла. А потому что ментальность - бабская, холуйская: чего тебе, милый?
Вот за эту угодливость, за эту готовность встать раком в любой момент и льют на нашу мельницу: ах, самые красивые! ах, русские женщины! ах, лебединые крылья!

А мы и рады слюни развешивать».http://adelfofag.livejournal.com/144204.html?thread=2401100#t2401100 .

Критики уже не давали себе труд вникать сам текст, сосредоточив всё внимание на личности автора процитированных строк. Набор «аргументов», к которым прибегают разгневанные пользователи Всемирной сети в таких случаях, был типичен и легко узнаваем. Если их бегло классифицировать, они сводятся к следующему:

1. Национальность автора как фактор ущербности;
2. Внешность автора как такой же фактор;
3.1. Женская невостребованность автора как фактор моральной неудовлетворённости и зависти;
3.2. Сексуальная неудовлетворённость автора как следствие 2 и 3.1 и как фактор зависти;
4. Умственная недостаточность автора;
5. Грубость, бестактность, плохое воспитание автора;
6. Скверный характер автора как следствие всех вышеперечисленных авторов.
Также следует добавить умышленное выхватывание из текста отдельных слов и выражений. Так, метафорическое выражение «люрекс нацепила, а жопу вымыть забыла», означающее пренебрежение гигиеной при внешнем блеске, вызвало целый поток обвинений в неопрятности и физической нечистоплотности в адрес автора.

Весь этот набор с абсолютной неизбежностью является тогда, когда высказавшийся ненароком или умышленно оттаптывает экзистенциальные мозоли личности, группы людей или общества в целом, попадая своей жёсткой костистой пятой точнёхонько по нервному узлу мифа – личного или группового. Разумеется, прибегают к нему люди, не отягощённые рефлексией или вовсе не приученные думать и вчитываться в текст.

Предлагаю без гнева и пристрастия, отрешившись от личности Елены Минчёнок, которую большинство моих читателей всё равно не знает в реальной жизни, прочитать сам текст. Какой же именно миф (или мифы) ей удалось так крепко задеть, что в ответ раздалось угрожающее клацанье зубов добрейших соотечественников?

На мой взгляд, в тексте Елены содержатся три основных мессаджа:
1. Русские женщины некрасивы и лишены вкуса.
2. Русские женщины, тем не менее, всеми силами стремятся казаться красивыми, поскольку хотят повысить свои шансы на брачном рынке.
3. Русские женщины, боящиеся проиграть на брачном рынке, сервильны по отношению к мужчинам и лишены чувства собственного достоинства.

Хочется напомнить, прежде чем перейти непосредственно к разбору, что ни одно высказывание не дОлжно воспринимать вне контекста. Контекстом высказывания Елены Минчёнок был ответ на отрывок из какого-то сочинения Бегбедера (извините, я не знаю этого автора и знать не хочу; я даже не знаю, как правильно пишется его фамилия), приведённый пользователем adelfofag. На мой взгляд, этот отрывок, также вырванный из контекста, имеет довольно оскорбительный характер, неся на себе явственную печать колониального превосходства над несчастными и материально обездоленныцми русскими женщинами. Однако если даже кто-то со мной не согласен, предлагаю не обсуждать здесь текст Бегбедера; замечу лишь, что раз не одна Е.М., но и ещё несколько женщин (и я в их числе) этот характер в нём увидели, значит, можно говорить хотя бы о латентном его присутствии в тексте.

Итак, обратимся к первому, основному мессаджу Елены и попробуем понять, в какой миф вонзилась эта стрела.

Методологическая ошибка этого мессаджа, лежащая на поверхности – злоупотребление квантором всеобщности и, как следствие, гиперболизация явления, что бывает необходимо для придания тексту полемической заострённости. Острие попало в миф об особой красоте и привлекательности русских женщин. Почему же так важна эта красота для самооценки нашего общества?

Как отмечал ещё Юрий Михайлович Лотман, в местах ограничения свободы, а также в кризисные моменты бытия личности или общества, у людей вдруг оживают весьма архаические модели поведения и мифологические паттерны восприятия мира. Помните – «на войне атеистов нет»? А система запретов на некоторые слова у военных в зоне боевых действий или у людей опасных профессий? А табу и ритуалы, имеющие очень древние корни, в местах лишения свободы, в армии и даже в роддомах?
Один из таких паттернов – поиск высшего нуминозного начала, гарантирующего стабильность бытия и принципиальную неуничтожимость отдельной личности или «физического тела» целого сообщества. Для архаических сообществ (особенно для тех, которые не видят связи между совокуплением и зачатием) их женщины как целостная группа воспринимаются как часть этого нуминозного начала, обеспечивая воспроизводство физического тела рода.

Оскорбление святыни, попытка десакрализовать сакральное караются в таких сообществах смертью, в лучшем случае – отторжением виновного, его изгнанием, поскольку такой поступок, с точки зрения архаического сознания, навлекает беду на всех. В сообществах цивилизованных и уж тем более в виртуальном пространстве Интернета реальное уничтожение виновного заменяется словесным эквивалентом – бранью, угрозами и иными видами агрессивной экспрессии (сарказм, злые пародии и т.п.).
Между тем, первый мессадж Елены, с которым я не согласна, опровергается очень легко – хотя бы уже потому, что сама Е.М., несмотря на своё смешанное происхождение, позиционирует себя именно как русскую, а раз так, то ей придётся включить и себя в число аморфных, некрасивых, принадлежащих к строго определённому фенотипу и лишённых вкуса «русских баб», на что ей и указали несколько человек из числа наиболее спокойных и рассудительных оппонентов и с чем она не согласна.

Равным образом, чисто визуально можно заметить большое фенотипическое разнообразие людей, считающих себя русскими (а где-то есть ведь и антропологические и антропометрические данные, недоступные для меня в данный момент). Рискну предположить, что именно это разнообразие в первую очередь и создаёт впечатление обилия красавиц в общей массе русских.

Не менее абсурдно приписывание всем без исключения русским женщинам пухлых щёк, плохих волос, носов несовершенной формы и светлых глаз – именно в силу уже отмеченного фенотипического разнообразия, которое является следствием ассимиляции русскими различных соседствующих этносов, о чём писали многие учёные, в том числе, и нелюбимый мной Лев Гумилёв и вполне любимый Иллич-Свитыч. Естественно, что редукция до единого типа является всего лишь полемическим приёмом, не слишком, впрочем, удачным.

Однако же, по моему наблюдению, не претендующему на универсальность, сами мужчины, так рьяно бросившиеся защищать миф о нуминозной красоте, т.е. богоотмеченности, русских женщин, а через них – и всего народа в целом, очень часто латентно бывают привержены другому мифу, который близок к точке зрения, высказанной Еленой Минчёнок. Я заметила, что вполне русские мужчины, делая вполне русским женщинам утончённый комплимент, нередко сравнивают их с представительницами других народов. Так, меня сравнивали:
1. С испанкой;
2. С итальянкой;
3. С полькой;
4. С цыганкой;
5. С еврейкой;
6. С француженкой
7. И даже с англичанкой (см. мой юзерпик).

Что же именно хотели мужчины сказать этими сравнениями? Мессадж может быть двояким: во-первых, это приписывание русской женщине такой духовной и внешней пластичности, которая может доходить до протеичности и позволять ей принимать любой облик (и это, как будто опровергает тезис Елены о единообразии внешности русских женщин), но с другой – может вполне предполагать, что русская женщина НЕ обладает теми качествами, которые есть в представительницах других народов и которые важны для мужчин (критическая точка зрения на русскую женщину именно как на представительницу своего народа, довольно близко подходящая к той гиперболе, которую мы находим в тесте Е.М.).

Действительно, что я могу прочесть в тех сравнениях, которые выпадали на мою долю, пусть даже они имеют весьма слабое отношение к реальности (как моей личной, так и реальности окружающего меня мира)? Какие типичные мифологизированные черты приписывает обыватель представительницам перечисленных выше народов?

1. Испанка – страстная, яркая, грациозная, гордая; возможно, немного опасная, как все страстные натуры.
2. Итальянка – весёлая, страстная, яркая, музыкальная; может быть, немного легкомысленная, но уж всегда жизнерадостная.
3. Полька – утончённая, очень женственная, гордая, несколько язвительная, но – «нет на свете царицы краше польской девицы».
4. Еврейка – умная, хитрая, образованная, возможно, несколько корыстная, но умеющая добиваться своего (качества, которые хоть и осуждаются, но с явственным оттенком зависти).
5. Англичанка – умная, волевая, образованная, спокойная, немного медлительная, но целеустремлённая и с непременным чувством юмора.
6. Француженка – изящная и легкомысленная квинтэссенция европейской женственности.
7. Цыганка – квинтэссенция женственности как таковой, таинственной, дикой и стихийной, Дикая Женщина, манящая и опасная.

Получается, что всеми этими качествами русская женщина не обладает. Однако и протеическая изменчивость, элюзивность, и поистине даосская пустота русской женщины, притягивающая к себе и вмещающая в себя черты и качества других женщин, прекрасно совмещаются в одной мифологеме – божественной женственности, русской женщины как нуминозного начала.

ПРОДОЛЖЕНИЕ следует.

Дыбр о каменной голове

Текст скопирован отсюда: http://maria-gorynceva.livejournal.com/61976.html

Дыбр навеян вот этой ветвью обсуждения:http://victorsolkin.livejournal.com/66798.html?thread=631534#t631534

Конечно, осязать статую ладонями, особенно если скульптура из мрамора - наслаждение удивительное, совсем не похожее на прикосновение к отзывчивому человеческому телу, но чем-то к нему приближающееся. Однако в музеях делать этого нельзя. А рука всё равно невольно тянется к мраморной чистоте, именно потому, что запретно. Мой палец с детства манили глаза статуй, подобно розочке из крема, упомянутой здесь: http://maria-gorynceva.livejournal.com/46770.html . Однако тогда же, в детстве, мама объяснила мне, что тыкать пальчиком в глазки скульптурам недопустимо, а уж служители музея такого варварства (она так и сказала - "варварство") совершенно не поймут.

У меня не было сначала случая, а потом и желания проверять мамину правоту. После того, как у нас дома не только меня, но и всех гостей заставляли мыть руки, чтобы взяться за альбом с репродукциями, а грампластинки брали только двумя руками за рёбра, чтобы не оставить на играющей поверхности жирных следов, мне не приходило в голову что-либо трогать в музеях. Ну, разве что если в заасниках дадут. Доводилось как-то прясть на музейной прялке, облачённой в музейный старообрядческий костюм. Доводилось нести книжные артефакты XVI - XVII века в убогой брезентовой котомке. А в остальном мои тактильные контакы с музейными экспонатами исключительно бедны. Эрмитаж я очень люблю, однако, как ни странно, в нём очень мало вещей, которые мне хотелось бы потрогать руками. Пожалуй, в двадцать лет мне страшно хотелось повозить ладонью по лазуритово-коралловой поверхности столика "Морское дно" (флорентийская мозаика, стоит теперь, как сказали смотрительницы, в Адмиралтействе (?) ), повертеть и поннюхать средневековую плакетку из слоновой кости "Страсти Христовы" (у Иуды там так живописно вываливаются кишочки), да ещё притягивает руку белоснежная ягодица одной из крутопопых барышень Кановы. Видимо, я слишком благоговею перед Эрмитажем.

А вот в юности, в Киевском музее западного и восточного искусства со мной было необычное приключение. Было мне шестнадцать лет, маминой тётушке, у которой я тогда гостила, было не до меня - она днём работала, а я была от этого совершенно счастлива, потому что впервые в жизни упивалась полной самостоятельностью, да ещё в чужом городе. Тётушка утром советовала мне, куда можно сходить, и я устраивала себе восхитительные экскурсии. В музее западного и восточного искусства было много интересного. Я бродила по экспозициям и блаженствовала. Я ничего не пропускала. Я не помню, где я увидела его. Кажется, это было возле лестницы на второй этаж, там тоже было несколько экспонатов, но за давностию лет не поручусь. Это был фрагмент греческой скульптуры, по-моему, эллинистического периода, если даже не более поздней. Ничего особенного: просто голова юноши из розоватого мрамора, чуть меньше натуральной величины, помещённая на высокую подставку безо всякой защиты (надо думать, посетители тогда проявляли меньший вандализм и, наверное, не пытались присвоить экспонат).

Голова как голова - сколько таких раскидано по всем музеям мира? Но чёрт же дёрнул меня перед нею остановиться! Я смотрела на пустые каменные глазницы, на аккуратный, невыразительный носик, на пухлые губы - и вдруг почувствовала, что скульптура обладает своим странным магнетизмом, и меня совершенно неодолимо тянет к ней. Так неодолимо, как сказочных героев притягивает зов нездешних сил. Мне захотелось нагнуться и поцеловать эту голову в каменные губы. Я одновременно понимала всю абсурдность этого желания, и в то же время едва имела силы ему противиться. Каменный идол тянул меня к себе, как мощный магнит. Если бы я была романтическим писателем, я бы написала, что скрежетала зубами - и это было почти правдой.

Конечно, барышня в шестнадцать лет - это существо, сотрясаемое гормональными бурями и накрываемое с головой всевозможными дурацкими фантазиями. Однако это не был порыв эротического безумия - это было именно сокрушительное желание тактильного ощущения от соприкосновения живого с каменным. А откуда-то из глубины брезжила страшная мысль: а что, если мраморные губы на мой поцелуй ответят? (К тому времени я уже прочла "Венеру Илльскую").

Не помню, что произошло дальше - то ли смотритель наконец появился, то ли мой внутренний слух расслышал причитания Строгого Родителя о том, что будет, если я всё-таки это сделаю, а меня застинут - и как я буду это объяснять? Как бы там ни было, мне удалось вырваться из гипнотического поля незрячих каменых глаз и быстренько взбежать наверх.

Обратно я тоже спускалась стремительно, старательно не глядя на роковую голову. Потом, несколько лет спустя, уже студенткой, я приходила к нему. Но у него больше не было власти надо мной.

Дыбр о том, о сём

http://maria-gorynceva.livejournal.com/30321.html
Надысь мне приснился Лауретсульфат. Видимо, натрия.

Он являлся мне то в виде остреньких, колючих кристаллических палочек, с которыми, как я помнила во сне из поста в ru_soap, надо работать в респираторе, то в виде тощего, продолговатого молодого человека. В общем, обчиталась я постов сообщества. И с горечью узнала, что детское мыло, которое я купила в качестве основы - как раз негодящее, зловонное мыло "с зайчиками".

Почему-то ужасно болит правая рука. Кажется, я переусердствовала с эспандером, следуя завету Костика: "А прогресс будет тогда, когда вы выполните упражнение столько, сколько можете, и ещё немножко сверх того". Эспандер выбирала самый тугой. Когда покупала, два кокетливых молодых человека, по облику бизнесмены мелкой или средней руки, поинтересовались:
- Зачем вам самый тугой?
- Чтобы душить таких, как вы.
- Зачем нас душить? - удивились они.
- В объятиях, - ответила я, и они, рассмеявшись счастливым детским смехом, ушли довольные.

Записывая свои калории, взяла бумажку - а на ней распечатка моей переписки с Эм. Подумала, как ему повезло, что я - это я, и у меня "нельзя, и всё" работает безотказно. Как я могла бы его пошантажировать этой распечаткой в ином случае! Однако главное не это. Почему-то вспомнила романс, который пела Клавдия Шульженко: "Ваша записка в несколько строчек..."
Попыталась представить, как пела бы его дама эпохи электронных ресурсов: "Ваша мессАга в несколько байтов... Ах, я давным-давно не та!"
А ещё недавно попробовала представить, как выглядел бы Интернет времён Евгения Онегина. Ну, вот вообразить себе, что электричества дя освещения ещё нет, транспорт на конной тяге, "железка" только брезжит - а Интернет каким-то загадочным образом есть. Дворянская молодёжь сидела бы в чатах? Интересно, чатились бы они по-французски? По аське бы договаривались о балах? Скачивали бы парижские выкройки? И Татьяна Ларина познакомилась бы с крутым парнем Онегиным в чате, а потом вдохновенно читала бы его блог? А потом какой-нибудь кулхацкер из крепостных грохнул бы Танину почту, а там - "Я к вам пишу, чего же боле..." Ужас, скандал! Он бы мог её шантажировать, а ей нельзя было бы даже потребовать от хозяев крепостного умельца, чтоб высекли подлеца на конюшне - пришлось бы тогда огласить себя! И Юджин Онегин был бы в крайне затруднительном положении: крепостного на дуэль не вызовешь, не драться же с ним на кулачках в барской роще, особенно если роща где-нибудь под Нежином.

На склоне дня

http://maria-gorynceva.livejournal.com/2407.html

Когда ты беден, вдруг открываешь для себя столько радостей, что это кажется немыслимым. Я написала дзуйхицу "Радости бедных", но увы, одобрения тех, к кому я прислушиваюсь, оно не получило, а стало быть, надо переделывать. Ради тех вещей, что мне самой нравились, переделаю, но это займёт время и потребует вдохновения.

А впрочем, о радости: в прошлый четверг Эн. оставил у меня кусочек заплесневелого сыру, рокфора или чего-то подобного. Вчера я нечаянно нашла этот сыр (хорошо, что не пропал) и утром сегодня медленно ела его со сладким чаем. Какое ресторанное уедие сравнится с моим царским пиром?

Чего я хочу больше всего? Ну, например, услышать Псалмы Давидовы на языке псалмопевца. А может, даже спеть самой.

Тут же вспомнилось вдруг, по прихотливому свойству памяти: Д. в своё время утверждал, будто Анна Ахматова - еврейка, на том лишь основании, что

"Во мне печаль, которой Царь Давид
По-царски одарил тысячелетья".

Чему я завидую? Вот тут могу сказать со всей определённостью - лишь одному. Я никогда, никогда не напишу, не сумею так:

"Сестра моя, возлюбленная,
Прекрасна ты, как Фирца,
Желанна, как Иерусалим,
Грозна, как полки со знамёнами".

Перевод какой-то протестантский, но сути это не меняет. Грозна, как полки со знамёнами - и каждый раз неизменно перехватывает горло.

Эн. спрашивал меня, довольна ли я моей жизнью. Если подумать, то да: я очень богатый человек, мне всю жизнь отчаянно везло. Мне везло даже до моей жизни - начиная, наверное, с того момента, когда моя бабушка, отправившаяся из города Козлова (он же Мичуринск) в эвакуацию с двумя детьми отказалась принять приглашение знакомого врача и сесть в санитарный поезд, который буквально через час разбомбили в щепы.